– Можно и сказочником, – серьезно ответил доктор, не уловив иронии в словах Айвангу. – Обо всем надо подумать как следует. Скоро мы тебя выпишем. Можешь остаться здесь, на Культбазе, и поступить на курсы.

– Ладно, подумаю, – пообещал Айвангу.

Он хотел, чтобы доктор побыстрее ушел и не растравлял его разговорами. Разве сам Айвангу не понимает, что теперь он калека? Отрезали только ступни, а что толку-то? Лучше быть безруким, но способным стоять на земле! Но самое тяжелое и обидное – прощай мечта о капитанстве. Теперь все корабли пойдут мимо Айвангу, и самое большее, на что он может рассчитывать, – ездить пассажиром.

Жаркими ночами Айвангу снилась Раулена. Он ее обнимал, ласкал, это было так явственно, что, просыпаясь, он долго чувствовал жар ее дыхания. Но как он подойдет к ней, безногий? Приползет или приковыляет на коленях? И какая женщина согласится лечь с безногим мужчиной?

В лихорадочных размышлениях проходил остаток ночи и наступало весеннее утро, полное солнечного света, птичьего гомона и неутоленной тоски. В палату входила Гальгана. Весна играла лукавой улыбкой в ее глазах, все ее плотное тело было полно женской нежности. Дарит ли она ее кому-нибудь? Или, как Айвангу, мечется в ночи?

Гальгана ставила поднос на табурет возле кровати и стояла рядом, пока Айвангу не начинал есть. Руки у нее были полные, словно перевязанные у кисти, как у грудного младенца.

– Голова у тебя, как у чернобурки высшего сорта, – сказала Гальгана, касаясь пухлыми пальцами головы Айвангу. – Седина.

– Откуда ты знаешь, какая чернобурка высшего сорта?

– Я на Культбазе давно, – охотно ответила Гальгана. – Сначала работала ученицей в пушной фактории. Селение тогда здесь только начинали строить. Игнат Петрович меня учил. Потом ушла от него в больницу.

– Не понравилось?

Гальгана замялась:

– Он хотел на мне жениться.

– Что плохого в том?

– Он мне в отцы годился, зубов во рту совсем мало, да и те желтые, как старый моржовый клык. Глаза гноились, противный был.